Gолиграф Полиграфович потел. Какого черта? Разве в Азове так потеют? Кто мог предположить, что здесь невыносимо циничная жара, пес ее возьми?! Его подранные на правой коленке брючки липли к ногам. Галстук от внутренней влаги стал аспидно-черным, а промокшие штиблеты распространяли такой едкий дух, что прохожие шарахались в стороны.
…Вот уже около трех часов как угорелый мечется Полиграф Полиграфович Шариков по улицам нашего города в поисках какого-то очень важного подотдела по очистке и перелицовке русского языка, но не может его найти. Как попал в Азов этот незамысловатый герой «Собачьего сердца»? Что ему нужно в таинственном подотделе? Пока этот неизвестно. Может, столичные господа-реформаторы воскресили Шарикова из небытия и направили в глубинку для разъяснения предстоящей замены славянской кириллицы на интернетовскую латиницу? А может быть, его материализовала группа академиков, ораторствующая за коренное упрощение отечественной орфографии?
… Гадать не буду. Чудные чудеса — шилом небеса! …Люди видели, как Полиграф Полиграфович, прислонившись к зданию гостиницы «Солнечная», стоял, заложив ногу за ногу и, сипло кашляя, точно подавившись косточкой, спрашивал у прохожих:
— Дорогие россияне! Ни пса непонятно, где у вас заседает штаб по борьбе с прадедовскими пережитками в «Букваре» и в «Родной речи»? А то ведь, кошкин хвост, «аз, буки веди» страшат западный мир, что медведи! После того, как очередной попавшийся на глаза горожанин в недоумении от вопроса разводил руками, Шариков лающе призывал его немедленно вступать в ряды активных борцов за создание альтернативной русской грамматики:
— Братишка! Лучше уж по фене ботать, чем, «совком» ушами хлопать! Возле Центрального рынка этот агитатор-перекройшик с залихватской ловкостью играл на балалайке незатейливые вариации на тему песни «Ой, икота, икота, перейди на Федота!» и раздавал агитационные листовки-цидулки, чтение которых наводило на мысль о самоубийстве. На улице Московской, видимо, под впечатлением от красоты уведенных молоденьких азовских казачек, не удержался и, воровато озираясь, вывел мелом на одном из домов: «Голубоглазые блондинки ростом не ниже 175! Вас с нетерпением ждет увлекательная работа по зачистке русского языка…Шариков. Собака. Точка. Ру.».
У городского автовокзала он смачно пил баночное пиво и до хрипоты спорил с местными бомжами о правильном толковании давней народной приметы: если у кого вдруг вшей появилось много, то это к прибыли или к переезду? Но, как мне стало доподлинно известно, ответа на свой назойливый вопрос о местонахождении под-отдела, который «в натуре следит за базаром», Полиграф Полиграфович так и не мог получить. Нужно было иметь твердость духа Муция Сцеволы, чтобы невозмутимо смотреть на мытарства Шарикова —этого тщедушного борца за «новый русский язык».
Мне, признаюсь, стало жалко Полиграфа Полиграфовича, и я вежливо ему предложил обратиться в городские административные органы. Язвительная усмешка искривила усишки Шарикова, он посмотрел на меня своими мутноватыми глазами и пролаял, брызгая слюнями:
— Административные органы!? Это которые ничего толком не знают? Да дуракаваляние это все! Разговаривают, разговаривают, а в голове Сахара!
— Простите, Полиграф Полиграфович, — продолжал невольно я. — Случайно удалось услышать Ваши странные рассуждения о якобы предстоящей реформе языка. Неужели это кто-то хочет всерьез?
В глазах у Шарикова появился какой-то блудящий огонь: «Вот и вас, — проговорил он, — все как на параде: «простите», да «пожалуйста», а так, чтобы по-настоящему, этого нет. Мучаете себя подержанными правилами грамматики и сами не знаете, зачем. Потому надо взять все падежи, ударения и, как их, дьявол, запятые и отменить».
— Позвольте, — возразил я ему, — а согласие на подобную, так сказать, перестройку вы у кого спрашивали?
— А зачем у кого-то спрашивать?! — ухмыльнулся Полиграф Полиграфович. — Таковая перетрубация — дело нехитрое! Пропечатал новый закон в газетах, и шабаш! Все бесы в воду — пузыри вверх!
—Да это же форменное безобразие! — не унимался я. — А… этот самый… ваш «лингвистический подотдел», что, уже существует в городе? Неужели местная власть об этом знает? — Отлезь, гнида! — гавкнул на меня Шариков. Шерсть на его голове поднялась, как щетка. — Знают-не знают! Какая разница! Придет время — тогда узнают. Была бы шкура, а блохи будут!
… Заметив мое явное замешательство, вызванное ходом столь необычного общения, Полиграф Полиграфович немного успокоился, пригладил свои жесткие волосы, кашлянул и хрипло продолжал: «Это уж, конечно, как же … Мы понимаем. Не нравятся кое-кому перемены в стране. Видно, не забыли, что живут не в ресефесере… Но напрасно надеетесь, господа-товарищи, старорежимные времена не вернутся! Как говорил мой наставник Швондер: «Лучше нюхайте эпоху!» Произнося эти гениальные слова своего властителя дум, Шариков победоносно выпрямил плечи и показал мне обкусанный, с нестерпимым собачьим запахом шиш. От такой выходки моего экзотического собеседника я почему-то ужасно расстроился: мысли завертелись в голове, словно потревоженные мухи над коркой арбуза… Что ответить этому человеку с собачьим сердцем? А стоит ли вообще что-то отвечать? В народе говорят: «Собака лает — ветер носит!» Мне вдруг вспомнились слова из аутотренинга: «…мне хорошо, я спокоен. Голова ясная и холодная. Я, как чайка, парящая над морем. Свежий ветер лохматит мои крылья, а я парю, парю… Мне хорошо!» И что делать, если у нас Шариковы пытаются вершить свои реформы? Иногда, видно, и кукиш бывает перстом судьбы!
Евгений Черных, г. Азов.
