Николай плакал, плакал безудержно, со всхлипыванием и обильными крупными слезами, как только умеют плакать дети. Да он, по сути своей, и был еще ребенок. Маленький, щуплый, подстриженный наголо, несмотря на гимнастерку и галифе, Николай никак не воспринимался красноармейцем. Большие грубые ботинки подчеркивали худобу ног, затянутых обмотками. Горе его было безудержно. Первый бой после трехмесячной военной подготовки, когда он со своим ручным пулеметом, готовый к подвигам, вместе со своими товарищами пошел  в настоящую, не разыгранную сержантами атаку. Самым неприятным для него оказалось то, что немцы вдруг стали стрелять. И не просто из невидимых для него автоматов, а из довольно серьезных орудий.

Взрывы взмывали в небо бессистемно, и каждый раз бросаться на землю было просто невозможно. И лежать неподвижно в непонятном ожидании было очень трудно.

Николай вспомнил, что старики советовали переживать артподготовку в воронках разорвавшихся снарядов, памятуя о том, что дважды в одно место снаряд не попадет. Он забрался в воронку и очень скоро потерял понятие о времени, совершенно не понимая, что происходит. Видел ли он, где находится и что он делает? По всей видимости, нет. Николай почувствовал себя очень маленьким и совершенно беззащитным. Ему казалось, что он остался одним на всем белом свете. И все, что с ним происходит, это какое-то недоразумение, которое сейчас пройдет, стоит только ему встретиться с товарищами. Но он никого не видел, с кем можно было перекинуться парой слов и поддерживать себя. И он заплакал. Просто сел на какую-то корягу и заплакал. Его горькие слезы текли по грязным щекам, и он ничего с ними не мог поделать. Мало того, что он вдруг оказался один, он еще умудрился потерять свой ручной пулемет, который должен был, пока жив, хранить как зеницу ока. Николай понимал, что потеря оружия – это трибунал, и в военное время никто ничего ему объяснять не станет. Да и как можно объяснить, что страх перед смертью совершенно выбил из головы такое понятие, как оружие.

Куда идти? Что делать? Да и как можно куда-то идти, когда трибунал – это все, что ему остается в этом мире. В такой ситуации человек обычно обращается к своей, пусть не очень интересной, но сейчас такой родной для него жизни.

Еще недавно учился он в девятом классе. Как все мальчишки, бредил военной формой и в вечерние часы, перед сном, совершал самые героические подвиги, и обязательно этими подвигами восхищалась она. Кто такая была ОНА – он не знал. У него еще никогда не было девушки.

Он только завидовал своим товарищам, которые так хорошо рассказывали о появляющихся подругах. Николаю было жалко себя, маму и девушку, с которой он, возможно, никогда не встретится. Слезы лились по его щекам. Он боялся военного трибунала, который обязательно накажет его за потерю оружия. Никакие оправдания ему не помогут.

Мама плакала, когда он уходил на фронт. Николай храбрился, хотя что-то в глубине груди щемило от первой разлуки с ней. Это он сейчас понимал, насколько мама была молодой. Жизнь старит деревенских женщин быстрее, чем городских. Тут и одежда, и сама жизнь с работой с утра до позднего вечера на солнце, на морозе, на ветру, что быстро превращает молодух в пожилых женщин. Мать шла рядом с Николаем, провожая его до сельсовета. Возле большого дома уже стояла грузовая машина с деревянными скамейками, и пожилой военный собирал отработавшее свое повестки.

Мать приготовила для Николая еду на первое время. Немного сала, вареных яиц, любимых его пирожков и на всякий случай сухарей. Николай сопротивлялся, но в конце концов взял небольшую, ночью пошитую суконную сумку, которую с трудом можно было назвать вещмешком. Хороший, крепкий мешок с привязанными для удобства веревками. Все в деревне были знакомы друг с другом. Правда, все они были разные по возрасту. Будущие солдаты прощались с женами, детьми, родственниками. Военком категорически запретил призывникам пить водку, а вот провожающие доходили до песен.

- Стройся, - крикнул незнакомый офицер,  и новобранцы, расцеловавшись в последний раз, начали выстраиваться у машины. Николай попрощался с мамой и уже почти дошел до машины, как веревка на его вещмешке развязалась, и он рассыпал все содержимое на зеленой траве. Он не слышал ехидные замечания друзей в его сторону. Начал лихорадочно собирать все рассыпанное. Пожилая женщина подошла  к нему и сказала: «Счастливый ты человек. Хлеб рассыпал – значит, домой вернешься. Дай Бог тебе здоровья».

Это сейчас, по истечении многих лет, он частенько вспоминал рассыпанные сухари, а тогда ему было неприятно за неловкость, за то состояние, в котором он оказался…

«Что делать? Что делать», - сквозь слезы думал Николай. И пока ничего не мог ответить на этот вопрос. Сквозь слезы, каким-то боковым зрением, он увидел приближающегося человека. Подняв глаза, Николай в двух метрах увидел немца, на правом плече несшего автомат. «Неужели все?» – подумал солдат и закрыл глаза. Немец стоял и смотрел на молодого русского паренька, безоружного, с заплаканными глазами.

Сейчас можно только предполагать, что творилось в голове немецкого солдата, вдруг оказавшимся противником мальчика в его бесконечно запутанной жизни.

«Совсем ребенок», - подумал он и погладил Николая своей огромной ладошкой по лысой голове.

Николай открыл глаза только тогда, когда немец уже прошел несколько метров в сторону.

«Здоровый мужик. Почему же он не убил меня? Почему не взял в плен?». Ему невдомек было, что маленький заплаканный солдат был не только не опасен, но если говорить честно, не вызывал никаких ассоциаций, связанных с войной. Николай снова заплакал, теперь уже потому, что его не восприняли как военного человека. Что у него нет оружия.  У него нет даже обыкновенного ножа.

Время медленно заканчивало день. Николай поднялся и по кругу начал обходить место, где могло находиться оружие. Ему очень повезло. Многим обычно везет в первый раз. Он нашел свой ручной пулемет совсем недалеко. Николай посмотрел на свое оружие и никак не мог вспомнить, когда же он успел расстрелять все патроны.

Ну да Бог с ним. Главное - ему есть, с чем возвращаться. Теперь он в любом случае был в бою, стрелял и вернулся со своим оружием. Николай еще не уверен был, что идет туда, куда положено, но что-то подсказывало, что идет он правильно.

Николай закончил войну не в Берлине. Да и другие столичные города коснулись его только по ходу вечно спешащей куда-то роты. Николай сильно не переживал, что свои «пол-Европы» прошел по маленьким деревушкам, которые назывались непонятными названиями.

Запомнить их не было никакой возможности, да он и не стремился к этому.

После войны с Германией был он отправлен со своей частью в Японию, но война быстро закончилась, и его оставили дослуживать на Дальнем Востоке до демобилизации. Демобилизовавшись, Николай поступил, а потом и закончил художественное училище. Как сложилась его жизнь, я не знаю, да и мал я был в то время, когда ходил в школьную изостудию. Единственно, я хорошо помню, что из всех студийцев остался один я, где в один прекрасный день,  находясь в некотором подпитии, он и рассказал свою историю, откровенно прослезившись.

Много десятков лет прошло с того времени. Много встречалось учителей, не оставивших никакого следа в моей жизни, но вот недолгое пребывание Николая Петровича запомнилось мне на всю жизнь. Возможно, это детское восприятие необычности случая, произошедшего с ним в первые дни его сложной военной жизни. Возможно, было это самым ярким впечатлением, но вот именно этот случай запомнился ему на всю жизнь. Как и  мне его рассказ.